Главное меню
Новости
О проекте
Обратная связь
Поддержка проекта
Наследие Р. Штейнера
О Рудольфе Штейнере
Содержание GA
Русский архив GA
GA-онлайн
География лекций
GA-Katalog
GA-Beiträge
Vortragsverzeichnis
GA-Unveröffentlicht
Материалы
Фотоархив
Медиаархив
Аудио
Глоссарий
Каталог ссылок
Поиск
Книжное собрание
Каталог авторов
Алфавитный каталог
Тематический каталог
Поэзия
Астрология
Книгоиздательство
Проекты портала
Terra anthroposophia
Талантам предела нет
Книжная лавка
Антропософская жизнь
Инициативы
Календарь событий
Наш город
Форум
Печати планет
Г.А. Бондарев
Methodosophia
Die methodologie der anthroposophie
Философия cвободы
Священное писание
Anthropos
Книжное собрание

Т. Кузнецова

Не возьмёшь мою душу живу!

(Симпатии-антипатии у Марины Цветаевой
в аспекте духовной науки Рудольфа Штейнера)


Не возьмешь моего румянца -

Сильного - как разливы рек!

Ты охотник, но я не дамся,

Ты погоня. Но я есмь бег.


Не возьмешь мою душу живу!

Так, на полном скаку погонь -

Пригибающийся - и жилу

Перекусывающий конь


Аравийский!

1. Подход к теме

Это одно из стихотворений цикла "Жизни" 1924 года, где Цветаева всеми силами отстаивает у жизни свою самобытность, свое право оставаться только собой и ни при каких обстоятельствах не дать жизни сломить свою "душу живу". Одним из способов победы в этой схватке с жизнью она считает уход от всякой общественности и технического прогресса к собственной душе и душам тех людей, что встречаются на ее пути. Наблюдение, самосознание, самоанализ и рост душевных и духовных сил через взаимоотношения с людьми в симпатиях и антипатиях - вот что становится главным источником, питающим ее творчество.


Почему я привлекаю к рассмотрению своей темы духовную науку Рудольфа Штейнера? Подробно о жизненных и творческих пересечениях Цветаевой с антропософией я уже писала в своей книге "Цветаева и Штейнер. Поэт в свете антропософии" (М. "Присцельс", 1996 г.). Теперь возьмем из антропософии только один аспект: симпатии-антипатии в человеческих столкновениях. Что говорит об этом Рудольф Штейнер и насколько отвечают этому душевные события, протекающие у Цветаевой.


Еще раз подчеркнем, что сама она никогда не была учеником тайноведения, но многое из этой области могла почерпнуть в юности из своего антропософского окружения, и особенно от Макса Волошина - горячего поклонника и личного ученика Рудольфа Штейнера.


К тому же такой мощный общий источник как Гете, взрастивший и Штейнера, и Цветаеву, каждого независимо друг от друга, еще в их юности, задолго до личной встречи в Праге, мог послужить основой похожего мирочувствования как поэта, так и философа, и даже сверхчувствования (как это называется в антропософии).


2. Антропософия о симпатиях-антипатиях

Итак, что говорит духовная наука о проявлениях симпатий-антипатий в чувственном и духовном мире?


"Как судим мы сегодня о человеке, которого встречаем? - Задает вопрос Рудольф Штейнер и отвечает на него:

- Он нам симпатичен, либо антипатичен. Посмотрите, как повсюду в мире в большинстве случаев это - единственное суждение… Предвзятые мнения! Представляют себе: этот человек должен быть, в сущности, таким-то и таким-то; обнаруживая, что человек в том или ином другой, ему выносят приговор… Симпатии и антипатии есть величайшие враги подлинного социального интереса".


Парадокс в том, что, с одной стороны, на симпатиях и антипатиях нельзя построить социальную жизнь, т.к. они беспрестанно искажают образы, представления людей друг о друге и этим препятствуют взаимному пониманию. Но, с другой стороны, говорит Штейнер, "симпатия входит в мир как сильная любовь, сильная воля, но она должна непрестанно освещаться пониманием, иначе бы мы развивались анималистически".


Рудольф Штейнер приоткрывает важную тайну - даже в любви, как это ни парадоксально, лежит источник антисоциальных импульсов:

"Может быть, когда полагают, что растворяются в переливающейся через край любви к какому-то человеку, в действительности любят не другого человека, а любят связанность с другим человеком в собственной душе. Любят, в общем, самого себя, разжигая это себялюбие в отношениях с другим. Это важная жизненная тайна".


3. Любовь по-цветаевски

Как, в отличие от этого, протекает любовь у Цветаевой? Конечно же, и здесь по-особому, по-цветаевски! Она любит не ради себя, а ради другого человека:

"Моя любовь, - пишет она в дневнике, - это страстное материнство, не имеющее никакого отношения к детям".

"Моя беда в том, что я всегда помещаю свою радость в самое существо человека (в самую сердцевину его), а не в стороне, той самой, которая является его собственным телом… Если бы я любила людей за те радости, которые они нам доставляют, если бы я могла относиться к ним, как к средствам своей радости, я поступала бы как все и была бы счастлива как все.

Моя беда в том, что я люблю существа ради них самих, из-за непосредственной раны от них. А не ради пейзажа, в котором они живут, и т.д."


"Над каждой любимой головой я видела - высшее: хотя бы голову - облака, и за это высшее всегда - внутри себя - отдавала все земные головы, свою включая". (НСТ, 509)


Здесь можно только снять шапку и преклониться перед необъятностью и гигантскими возможностями души поэта, которая не только сама устремлялась к своему высшему "я", но могла подтягивать за собой и других. (Вспомним одно ее, совсем раннее, утверждение: "Любить - видеть человека таким, каким его задумал Бог и не осуществили родители...".)


Не к такой ли, почти бессамостной любви можно отнести слова Штейнера:

"В любви мы имеем пробуждение духовного в чувственном мире. Там, где рождается любовь и сочувствие - там чувствуется волшебное веяние духа".

Тут все дело в этом "сочувствии", которое присутствует в каждом Цветаевском отношении к другому человеку:


"Я ведь насквозь-сочувственна! Я не занимаюсь лизанием сливок (с меня их всегда лизали, оставляя мне обездушенную сыворотку быта, топя меня в ней!)…".

"Мое отношение к человеку - шест, которым я его - для себя же - подпираю. Я люблю, чтобы человек без меня стоял прямо".


4. Марина и Сергей Эфрон - преданность на всю жизнь

Цветаевой с ее безмерностью чувств было тесно в каждом ординарном отношении с человеком, поэтому она любила в людях не однородность с собой, а скорее чужеродность ("страсть к чужести", как она это называла), чтобы был размах чувств, чтобы было что открывать в любимом существе. В этой связи можно привести очень интересное, вызывающее к размышлениям, замечание Штейнера:


"Любовь, основанная на качествах самого любимого существа, не поддается никаким люциферическим влияниям. А любовь, основанная на качествах любящего существа, склонна к люциферическому влиянию. Это бывает, когда любимое существо обладает теми качествами, к которым склонен сам любящий по своей природе".


Не этим ли можно объяснить крепость супружеских отношений Марины Цветаевой и Сергея Эфрона? Основанные "на качествах самого любимого существа" с обеих сторон, их отношения не поддались никаким "люциферическим вляияниям", до самого конца выдержав все испытания и искушения жизни.


Удивительно, как уже в 20-летнем возрасте она нечто особенное в своем внутреннем мире предчувствовала, как будто прошла хорошую духовную подготовку:

"Я буду счастлива, я знаю, что существенно и не существенно, я умею удерживаться и не удерживаться, у меня ничего нельзя отнять. Раз внутри - значит мое. И с людьми, как с деревьями: дерево мое - и не знает, так же человек, душа его. Со мной даже бороться нельзя: я внешне ничего не беру и никто не знает, как много - внутри".


5. Эротика - тоже по-особому...

Через 20 лет, в письме к Ю.Иваску, она говорит о своих чувствах уже в духовнонаучной терминологии:

"Чувство у меня всегда было умное, т.е. зрячее, поэтому всю жизнь упреки: Вы не чувствуете, Вы - рассуждаете. Если чувство есть слепость - я никогда не чувствовала.

(Das Gefuehl seiner Jugend ist schon uebersinnliche Jugend. - Чувство своей юности - это уже сверхчувственная юность). Все мои Gefuehlе были uebersinnlich (сверхчувственны), потому-то они и были Gefuehlе".


Из всего сказанного видно, как далеко все это превосходит простую эротику. Но доверчивый читатель легко мог бы обмануться, читая следующее признание Цветаевой:

"Я ничего не искала в жизни (вне-жизни мне все было дано) кроме Эроса, не человека, а бога, и именно бога земной любви. Искала его через души".


Насчет Эроса в другом месте сделает следующую оговорку:

"Есть, очевидно, иной бог любви, кроме Эроса. - Ему служу".


Оговорка очень показательна для уяснения Цветаевского отношения к полу. Она, как и Штейнер, считала, что "пол, это то, что должно быть переборото, плоть, это то, что я отрясаю".

Und diese himmlische Gestalten

Sie fragen nicht nach Mann und Weib -

цитирует она Гете. (И силам неба все равно

Ты женщина или мужчина.)"


В ее дневнике можно найти размышления и на тему пола. И здесь ее позиция неординарна, исключительна, с полным доверием своему высшему "я":

"Подумать о притяжении однородных полов. - Мой случай не в счет, ибо я люблю души, не считаясь с полом, уступая ему, чтобы не мешал".


"Единственная любовь, от которой потом не тошно, это любовь вне пола, любовь к другому во имя его. - Остальное - обман, туман".


Если говорить еще точнее, то Цветаева в отношениях с людьми больше доверяла дружбе, но на свой лад, называя ее "любовью без низости".


Вот как выглядит ее шкала ценностей:

"Я дружбу ставлю выше любви, не я ставлю, стоит выше, просто: дружба стоит, любовь лежит".


Таким образом, творец, стоящий выше разделения полов, утверждает основой творчества - дух, то, что вне пола:

"Пол, это разрозненность, в творчестве соединяются разрозненные половины Платона… А разве не ангелы в нас творят?!"


6. Духовная зрячесть, даже в любви...

Вернемся еще раз к утверждению того, что Цветаева свои симпатии и очарования ясно осознавала.

"Не дал мне Бог дара слепости!" - с некоторой долей горечи констатировала она.

Так же и любовь ее никогда не была слепа.

"Нет, - писала она Колбасиной-Черновой, - любовь зряча и заставляет видеть".


Как это удается осуществлять?

Тут на помощь мы опять призовем духовную науку, которая вопросы симпатий-антипатий рассматривает из глубины человеческого "я".

"Посредством наших моральных идеалов, - пишет Штейнер, - которым инстинкты антипатичны, мы должны влить в них антипатию. Моральное развитие всегда несколько аскетично. Аскеза здесь означает упражнение в преодолении анималистического…

Человек не был бы в такой мере эмансипирован от окружающего его мира, если бы не испытывал к нему больше антипатии, чем животное (у которого гораздо больше симпатии к своему окружению и потому оно больше срослось с ним)…

Как это ни удивительно звучит, но все, что относится к представлению, пропитано антипатией. При взаимной нейтрализации симпатии и антипатии совершается акт зрения".


Все эти процессы, подчеркивает Штейнер, обычным сознанием не охватываются.


У Цветаевой некоторые намеки на то, как господствовать над своими инстинктами, можно найти, и выражены они, конечно, ее лаконичным языком:

" - Я и Инстинкт. -

Душа у меня заела инстинкт, вернее: мой инстинкт - это Душа!"


7. Дух, душа и тело

Коснемся вкратце антропософии и скажем, что человеческая душа, по учению Штейнера, так же неоднородна, как и весь человек. Она состоит из души ощущающей, души рассудочной (или характера) и самой высокой ее части - души сознательной.

Человеческое "я" господствует над всей душевной жизнью человека, но полностью раскрывает себя лишь в высшем члене души - в душе сознательной. Сознательно работая над преображением своего существа, человеческое "я" поднимается в еще более высокую часть человека - к его духу.


У Марины Цветаевой в ее самых доверительных письмах и дневниках можно найти много собственных наблюдений над соотношением в человеке духа, души и тела - тем, чем собственно и занимается антропософия.

Итак, душа является тем полем, на котором развивается дух, или высшее "я" человека. Но это поле под названием "человеческая душа", наделенное способностью давать рост в высь, может также легко произрасти и другими немыслимыми ростками.


Здесь очень примечательны Цветаевские наблюдения:

"Отсутствие духовности у женщин. Главный враг духа не тело, а душа", - отметит она мимоходом в дневнике. А в ее письме к Тесковой можно найти эту же мысль, но в уже додуманном виде:

"Сердце разрастается в ущерб душе, душе совсем нет места, отсюда естественное желание - умереть: не не быть, а смочь быть".


В другом месте отметит в скобках:

"(К сердцу - отношу любовь к родителям, жалость к животным, все элементарное. К душе - все беспричинное болевое)".


Еще одно ее, как она говорит, "физическое ощущение":

"Дух - ввысь, душа - вглубь".

Но в другом месте выскажет мысль, почти формулу, из которой следует, что далеко не всем дано ощутить это движение ввысь так, как ей, потому что:

"Бог (магнит) некоторых забыл снабдить сталью"


Здесь можно слегка коснуться вопроса, почему Цветаева не нуждалась в каком-либо искусственном усилении душевных способностей, т.е. категорически отвергала для себя всякие психостимуляторы (наркотики, спиртное и т.д.). Известно, как грешили и грешат этим многие творческие и особенно гениальные натуры. Она однажды задается этим "коварным" вопросом об опиуме:

"Почему - ни разу, никогда? - спрашивает она.

Вот ее ответы:

- "Мне не нужно".

- "Мне и так хорошо. Если опиум - более я, чем я - не хочу опиума".

- "Я и так - более я, чем я…"

Духовно имущая, не дающая заснуть своему высшему "я", Цветаева уступает это зелье другим, неимущим:

"Нельзя же обкрадывать нищих", - резюмирует она.


8. Цветаева на пороге ясновидческого сознания

Итак, можно сделать некоторые выводы. Собственный духовный опыт Цветаевой - это ее сознательная жизнь одноверменно в двух мирах: чувственном и сверхчувственном. Природу Цветаевского чувства любви нам помогает понять не что иное как духовная наука Рудольфа Штейнера, одним из утверждений которой является следующее:

"Для сознательной жизни в верхних мирах душе необходимо иметь одно влечение, которое не может быть раскрыто в нижних мирах. Это - влечение отдаться тому, что переживаешь. Нужно уметь совершенно окунуться в переживание, слиться с ним воедино. Довести это до такой степени, чтобы узреть себя вне своего собственного существа и почувствовать себя внутри другого существа….


Это превращение, это вчувствование в другие существа и есть жизнь в сверхчувственных мирах. Через такое превращение человек замечает свою родственность с одним существом и отдаленность с другим. Так выступают симпатии и антипатии.

Если в чувственном мире симпатии и антипатии различаются только по их силе, то в духовном - еще и по многоцветию ( как краски). Причем антипатия там не отвращает, а только отличается по цвету…".


Цветаевскую любовь надо понимать отнюдь не так, как ее понимает большинство людей. У Цветаевой это особый сверхчувственный процесс с полной душевной самоотдачей тому существу, которое становится объектом ее обожания. Это полнейшее внутреннее единение с ним в сверхчувственных мирах. Духовная наука разъясняет, что такое единение, когда чужую боль уже не отличаешь от своей, и становится основой для подготовки ясновидческого сознания.


"О, Господи, - замечает Цветаева, - при моем умении - даре - страсти - наблюдать и определять - (созерцать и ваять) - никакое страдание не страшно, кроме чужого! (Другому больно, другой голоден и т.д.)

Я больше скажу: своего страдания - нет".


Таруса. Доклад на Цветаевской конференции. Музей семьи Цветаевых.

Октябрь, 2005 год

Дата публикации: 04.09.2017,   Прочитано: 429 раз
· Главная · О Рудольфе Штейнере · Содержание GA · Русский архив GA · Каталог авторов · Anthropos · Глоссарий ·

Рейтинг SunHome.ru       Рейтинг@Mail.ru Вопросы по содержанию сайта (Fragen, Anregungen, Spenden an)
         Яндекс.Метрика
Открытие страницы: 0.04 секунды