Главное меню
Новости
О проекте
Обратная связь
Поддержка проекта
Наследие Р. Штейнера
О Рудольфе Штейнере
Содержание GA
Русский архив GA
GA-онлайн
География лекций
GA-Katalog
GA-Beiträge
Vortragsverzeichnis
GA-Unveröffentlicht
Материалы
Фотоархив
Медиаархив
Аудио
Глоссарий
Каталог ссылок
Поиск
Книжное собрание
Каталог авторов
Алфавитный каталог
Тематический каталог
Поэзия
Астрология
Книгоиздательство
Проекты портала
Terra anthroposophia
Талантам предела нет
Книжная лавка
Антропософская жизнь
Инициативы
Календарь событий
Наш город
Форум
Печати планет
Г.А. Бондарев
Methodosophia
Die methodologie der anthroposophie
Философия cвободы
Священное писание
Anthropos
Книжное собрание

Г.А. Кавтарадзе

О чём рассказывает русская сказка



Происхождение народных сказок всегда оставалось загадкой. Они имели хождение в народе и так транслировались из поколения в поколение, но народ не сочиняет, для сочинения всегда нужен человек, – сочинитель, а между тем сказки, вышедшие из народа, лишены печати какого-либо авторства. На происхождение сказок проливает свет Рудольф Штейнер. Сказки,– говорит он, – видели во сне и потом рассказывали. И это ставит вопрос о происхождении сказок на своё место. Очевидное отсутствие в них печати авторского их происхождения объясняется их сновидческими истоками. В снах и в самом деле отсутствует автор, они складываются сами собой, независимо от того, кто их потом расскажет. И всё же сновидения, которые ложились в основу сказок, имеют несколько иную природу, нежели спутанные, стихийные обыкновенные сны, и быть может первое отличие сказочных сновидений от обычных, состояло в том, что, превратившиеся в устах рассказчика в сказки, сновидения эти связные, следуют своей логике и возвещают в образах истины, которые в обыкновенные сны не проникают. Такие сновидения сотканы по тем же законам, что и восприятия сверхчувственной действительности, именуемые в духовной науке Рудольфа Штейнера имагинациями.

Одинаковые сны имагинативной природы могли иметь различные люди, и совпадение их между собой по содержанию делает ещё более значительными и важными возвещаемые в таких сказках истины.

Сказки принадлежат прежде всего детскому возрасту. Дети их наиболее благодарные слушатели, они могут слушать одну и ту же сказку много раз подряд. Они даже испытывают потребность в таких повторах, чтобы сказка сделала для них своё дело. Для детей слушание сказок не развлечение, они чувствуют, что сказка в них работает. Сказки дают душе ребёнка пищу, которую не может пока что предложить ему на своём языке окружающий мир. Они проходят перед сознанием ребёнка как сны наяву, и быть может, – в чём, конечно, он не отдаёт себе полного отчёта, – как более высокая и подлинная реальность. Возраст, в котором силы рассудка ещё не разбужены и не могут помешать проникновению в человека сказочных образов, наиболее благоприятен для сказок. Они снабжают человека запасом образов, которые впоследствии будут забыты, но, уйдя в глубины души, определят моральные и эстетические запросы взрослого человека, и, кроме того, на том же уровне сформируют язык общения людей в народной среде, из которой вышли сказки.

Сказки различных народов при значительном сюжетном разнообразии различны и по стилистике. Образы, например, немецких сказок не лишены пространственных характеристик, фигуры объёмны, трёхмерны, соотносимы с реалиями земного мира. Русские сказки не выходят за рамки двухмерности, в них сильней выражен сновидчески-имагинативный элемент. Но мотив пути и связанных с ним испытаний, пожалуй, сквозной для сказок различного народного происхождения, и если сказки имеют счастливый конец, – то это в природе сказок.

У ребёнка не возникает сомнения в правдивости содержания сказок, и в этом его оправдывает то глубокое удовлетворение, которое он испытывает, слушая сказку или самостоятельно читая её.– Взрослый человек нуждается в объяснении сказок, если их бесценный дар не вовсе должен быть для него утрачен. Подобрать адекватные средства для их интерпретации в наше время может помочь, пожалуй, лишь духовная наука Рудольфа Штейнера, дающая ключи ко многим чудесам и загадкам мира.


* * *

Приступая к рассмотрению русских сказок, приходится решать, откуда брать материал для углубления в них. В имеющихся на сегодня многочисленных сборниках записей сказок, выполненных в своё время фольклористами, – среди них выдающееся положение занимает трёхтомник «Народные русские сказки А.Н. Афанасьева», выпущенный в свет ещё в середине XIX века и с тех пор неоднократно переиздававшийся, – собран огромный материал, но материал сырой. Достаточно беглого взгляда на сказки, в различных вариантах представленные в сборнике того же Афанасьева, чтобы увидеть, что сказки приведены в нём в том виде, как они рассказывались и записывались в различных уголках России, с диалектизмами и наслоениями. явно более поздними по отношению к ядру сюжета, возникшими по ходу передачи сказок из поколения в поколение, прежде чем их запишут старательные собиратели. Сказки в этих записях не годятся, например, для чтения детям. Это своего рода золотоносная руда, которую надо ещё переплавить в чистое золото. За эту работу взялись художественно одарённые, чуткие к имагинативной природе сказок люди, и так возникли «Русские народные сказки в обработке А.Н.Толстого» (Петрозаводск, 1949) и несравненные «Ненаглядная красота. Русские волшебные сказки» (М.-Л., 1949) и «Жар-птица» (Петрозаводск,1950) в обработке И.В. Карнауховой. О составительнице двух последних сборников русских сказок, Ирине Валерьяновне Карнауховой (1901-1959) следует сказать особо. Она с ранних лет обладала выдающимся даром рассказчицы, в начале 1920-х годов входила в круг петроградских антропософов (о ней, не называя её по имени, упоминает М.В.Сабашникова в своей книге воспоминаний «Зелёная змея»), а впоследствии, став профессиональным фольклористом, в свой черёд опубликовала в собственной обработке два указанные выше предназначенных для детей сборника «Ненаглядная красота» и «Жар-птица», которые вместе со сборником А.Н.Толстого можно считать лучшим, очищенным от посторонних примесей пособием к углублению в волшебный мир русских сказок.


* * *

Возможно, рассмотрение волшебных русских сказок нельзя начать лучше, как обратившись к одной из самых загадочных среди них – к сказке «Поди туда – не знаю куда, принеси то – не знаю что» (к переложению А.Н. Толстого, которому здесь будем следовать, в сборнике Афанасьева наиболее близок вариант под номером 212).

Действие в сказке «Поди туда – не знаю куда…» открывает мотив брака, который в других сказках бывает отодвинут на самый конец. Андрей-стрелок во время своих скитаний по лесу подстрелил горлинку, которая оборачивается писаной красавицей, становится его женой, помощницей и руководительницей в испытаниях, которые ему предстоят. Сказка «Поди туда, не знаю куда…» лежит, следовательно, далеко за пределами того, что обыкновенно совершается в сказках, после того, как героем или героиней бывает счастливо пройден и завершён браком очерченный в них путь. Сказка эта о чём-то другом.

Главное из испытаний, выпавших на долю Андрея-стрелка, третье, выражено в названии сказки – «Поди туда – не знаю куда, принеси то – не знаю что». Из дальнейшего видно, что это вовсе не бессмыслица, сказка не играет смыслами, как это случается в литературе. Поручение идти неведомо куда и оттуда принести неведомо что герой сказки принимает всерьёз, и его надо принимать так же. И то, и другое – и «не знаю куда» и «не знаю что» – в сказке наполнено своим содержанием. Вопрос, каким? Ответ же дан в сказке в образах, а не в понятиях.

Это не путешествие на тот свет, как можно было бы подумать, хотя, конечно, герой отправляется в запредельное царство, – в царство, лежащее за пределами той страны, откуда его отправляют чуть ли не на разведку. Имя Андрея-стрелка выбрано для хождения в этот мир вовсе не случайно. Андрей – греческое имя, означающее «муж, мужчина», а указание на род его профессиональных занятий, – он «стрелок», – даёт понять, что его орудие – мысль. Человек мыслью поражает познаваемый объект: понятие должно совместиться с восприятием и таким образом объяснить воспринятое в области земного опыта.

Проникновение героя в мир «не знаю куда…» выразительно и наглядно изображено в сказке посредством преодоления огненной реки. Преодолеть её герой в одиночку не может, ему помогает в этом древняя лягушка. Она велит ему сесть на неё, что он выполняет с опаской, боясь её раздавить, но она начинает расти на глазах. Вот она выросла размером с копну сена, вот выросла до размера горы, и тогда, совершив прыжок, мгновенно переносит героя на другой берег огненной реки, а там снова делается маленькой. Лягушка – весьма распространённый и почти однозначный для мифологизирующего сознания образ репродуктивных сил, сил размножения. Ими воплощающаяся душа пользуется для вхождения через зачатие в отведённое ей земное тело и тем самым в земной мир. Река – столь же традиционный образ текучей стихии, разделяющей небесный и земной мир, только в мифологиях её обычно пересекают в обратном направлении, окончив земную жизнь. В греческой мифологии перевозчик Харон переправляет умерших в мир теней. В нашей же сказке герой вступает в земную жизнь, преодолевая с помощью лягушки, стихию огня, сопутствующую инкарнации.

Очутившись на том берегу, Андрей-стрелок сразу попадает в стоящую на его пути избу. Дом в сказках (и в снах тоже) – это вообще и прежде всего образ тела, в котором человек проводит весь отпущенный ему срок земной жизни, и этот дом, по сказке, уже готов принять спускающуюся из духовных миров душу, – он для неё предназначен. Правда, тут же обнаруживается, что в дом этот вхож и некто посторонний, – «мужичок с ноготок, борода с локоток». Душа видит, что ей придётся делить этот дом со свирепым маленьким человечком, в образе которого сказка показывает так называемого двойника человека, незадолго до рождения человека проникающего в его тело, главным образом в систему обмена веществ. Эта черта тонко обозначена в сказке тем, что, войдя в дом, «мужичок» по-хозяйски требует есть. «Эй, сват Наум, есть хочу!» – кричит он.

Двойник выполняет в земной жизни человека роль своего рода якоря, удерживающего небесную по происхождению своему душу в области земного бытия. Посредством обмена веществ, через средства питания человек срастается со своим земным окружением. По примеру «мужичка» герой, по сказке, спрятавшийся за печкой (образом опять-таки системы обмена веществ, отмеченной более высокой температурой в сравнении с остальным организмом), учится пользоваться земными силами посредством приёма пищи.

Ситуация, открывающая собственно земную жизнь человека, воспроизведена в сказке, можно сказать с протокольной точностью, но в соответствии с природой сказки – образно. – Сначала герой видит, как «мужичок» распоряжается каким-то невидимым слугой, подающим на стол по его требованию всякую снедь, а, насытившись, покидает избу, то есть оставляет в ней свободное место настоящей её хозяйке, душе. Теперь Андрей-стрелок набирается смелости и тоже пытается употребить власть слов, подслушанных у требовательного «мужичка»: «Эй, сват Наум, есть хочу!». Эти слова, обращённые неизвестно к кому, Андрей повторяет, и невидимый слуга, послушный власти слова, тотчас выполняет его желание. Этот слуга и есть «не знаю что», за которым Андрей-стрелок послан «туда не знаю куда»

Сказка подчёркивает разницу в поведении «мужичка» и Андрея-стрелка, собственно человека, по отношению к невидимому слуге: Андрей не хочет приступать к еде в одиночку, – он хочет видеть за столом рядом с собой не то своего слугу, не то гостеприимного хозяина. Здесь тихо звучит голос социальной справедливости, даже братства, на который так отзывчива почти каждая русская сказка. Но слуга невидим, и что приглашение принято, Андрей замечает лишь по тому, как исчезают кушанья со стола. Слуга, которого Андрей принял в общение при вкушении пищи, делает признание, которое намекает на его особую природу: он, распорядитель питающих человека земных сил, не может напитать себя иначе, как получив от человека то, что он же ему даёт. «Спасибо тебе, добрый человек! – слышит Андрей-стрелок. – Столько лет я здесь служу, горелой корки не видывал, а ты меня за стол посадил». Здесь сказка откровенно даёт понятие о тайне человеческого питания, заключённой, конечно, и в таинстве причастия, но распространённой на всю область принятия человеком пищи, какой она должна быть: принимаемую пищу человеку естественно разделить с другим.

Андрей хочет видеть своего хозяина-слугу, но тот отвечает: «Меня нельзя видеть, я то, не знаю что». Так Андрей подводится к пониманию того, что за существом, сделавшимся невидимым из желания только служить, его и послали в этот мир. Невидимое это существо, – но невидимое ни в том, ни в другом мире по разным причинам, – Андрей должен каким-то способом доставить наверх, и он, всё ещё не понимая природы этого существа, спрашивает: «Хочешь служить у меня?», а тот, не высказывая собственного желания, – достаточно того, что его службы желает Андрей-стрелок, – отвечает: «Отчего не хотеть, ты, я вижу, человек добрый».

Это начало возвращения героя «домой», в тот мир, из которого он явился в этот, – ведь при нём теперь «не знаю, что», он его встретил и может взять с собой. Поначалу Андрей пустился в обратный путь пешком. Но «не знаю, что» невидим, и Андрей-стрелок время от времени всё же оглядывается, не будучи уверен, следует ли за ним «не знаю, что»:

– Сват Наум. Ты здесь? – спрашивает Андрей-стрелок, но всегда слышит в ответ: «Здесь. Не бойся, я от тебя не отстану».

Сказка не измышляет того, чего нет в природе, и воспроизводит своими словами отношения, которые уже где-то существовали, одевая их в образы, – в данном случае, образы хозяина и слуги. Что это за отношения и где они устанавливаются, позволит несколько прояснить материал той мировой эпохи, где они были обычны для людей, знакомых с вещами, ныне совершенно исчезнувшими из сознания человека. Таким материалом в применении к нашей сказке может послужить погребальный ритуал, принятый в Древнем Египте.

Египтяне, как известно, не предавали земле своих умерших. Они их мумифицировали, сохраняя, впрочем, одну только телесную оболочку (внутренности удаляли и хранили отдельно), чтобы обеспечить длительную сохранность человеческой формы. Это делалось для того, чтобы в оглядке на форму оставленного своего тела умерший мог ещё продолжительное время сохранять сознание своей личности и таким образом более сознательно, чем было бы иначе, проходить так называемую Кама-локу, повторяя, но теперь уже в обратном порядке, прожитую жизнь и извлекая из неё свои опыты на будущее.

В погребальную камеру с мумией умершего помещалась обычно разного рода утварь, которая, по существовавшим воззрениям, могла пригодиться умершему в новой жизни. Было бы ошибочно думать, что обычай этот покоился на грубом суеверии, будто предметы эти нужны были умершему как таковые. Дело было в создании по их образцу посредством магических действий служебных духов. Рудольф Штейнер однажды вскользь объяснил, как это делается: в пространстве прочерчивается, например, какая-то фигура и затем, говорит он, обводится «астральной материей» [27.10.1905 93а S.200]. Среди предметов, предназначенных в спутники умершему, находилась статуэтка, «ушебти», что переводится как «ответствующий». Изображение этого слуги был важным элементом погребального обряда в Древнем Египте. Ушебти вменялся целый список обязанностей перед умершим: « О, ты, ответствующий, – говорится в обращённом к нему заклинании в VI главе египетской Книги мёртвых, – если призовут тебя от имени Озириса N. [так именовался умерший, приобщавшийся к божеству загробного царства Озирису.– Г.К.] исполнять все работы, какие потребуются в другом мире, – возделывать поля, наполнять каналы водой, переносить песок в востока на запад, – ответствуй: «Я здесь! Я здесь!» [А.Морэ. Во времена фараонов. М. б/г. С.242; сравн.: Вопросы истории. 1994, №8. С.155]. Магия слова играла исключительную роль в культуре, развивавшейся под знаком Тельца, и дух-ушебти должен был следовать программе действий, заданной при его создании заклинанием.

Между «не знаю что» и египетским ушебти есть сходство. Тот и другой – слуги, они одинаково повинуются слову, одинаково отвечают на зов – «Я здесь!», но в египетском случае ясно видно, кто там хозяин, а кто слуга, а в нашей сказке не всё так просто. Ведь Андрей-стрелок вовсе не хозяин «не знаю что», он лишь оказался в таком положении, и до конца не уверен в своей власти. Природы этой своей власти над «не знаю что» он не понимает. Да и о власти ли человека над таким слугой идёт речь в нашей сказке?. Герою и самому ясно, что могущество «не знаю что» неизмеримо превышает собственные его силы, и быть может именно потому «не знаю что» может поставить героя сказки в положение хозяина, которому он, исполняя какую-то принятую на себя задачу, с любовью служит. Смирение, которое «не знаю что» показывает в служении человеку, соизмеримо лишь с его могуществом, – ведь это он дальше несёт Андрея-стрелка над морями, когда тот хочет вернуться домой. Кто бы это мог быть?

Воздержимся от поспешного и прямолинейного ответа и попробуем поискать подхода к проблеме, ответив сначала на другой вопрос – почему мир, в который послан Андрей-стрелок, пославшие его называют так: «поди туда не знаю куда». Положение вещей в мире, куда Андрей-стрелок попал. Рудольф Штейнер освещает несколько издалека: «Допустим, вы протягиваете вашу левую руку. Во всём земном живёт божественное. В ваших мускулах, в ваших нервах живёт божественное. В вашем протягивании руки живёт божественное. Теперь вы касаетесь пальцами вашей левой руки пальцев правой руки, – это может быть осуществлено только в пространстве. Того, что вы чувствуете вашу левую руку правой, вашу правую руку левой, божественно-духовные существа проследить не могут. Они прослеживают левую и правую руку до их соприкосновения, но чувство, которое возникает между обеими, – чувствование левой руки правой рукой, а правой руки левой рукой, – этого боги при их собственных способностях не имеют; это нечто, что возникает благодаря пространству. Столь же мало, сколь боги могут видеть Сатурн, Солнце, Луну, Землю одновременно, но видят лишь одно за другим, столь же мало имеют боги и всё то, что человек переживает пространственным образом. Когда вы смотрите вашим левым и вашим правым глазом и имеете левое и правое направление взгляда, то вы имеете в правом взгляде действие богов и в левом взгляде действие богов; встреча же их – дело чисто человеческое. Следовательно, именно благодаря тому, что мы помещены в пространстве, мы как люди переживаем нечто, что переживается в эмансипации от воздействия богов… Этот образ правой и левой руки, который я употребил, вам надо только распространить на более обширные процессы в земном окружении человечества, и вы найдёте многое из переживаний человека, что выпадает из созерцания богов. Во всех этих областях чисто человеческого рода человек в своём представлении оказался только с первой трети XV века, так что для богов, когда они взирали вниз, человеческий род представления становился, в самом деле, всё более непонятным…» [17.12.1922 GA 219 S. 99-100].

Сочетание вещей, которые в природе существуют раздельно, – принцип культурного строительства, которое человек ведёт много тысячелетий; лишь в последние века процесс этот приобрёл такую скорость и размах, что видно, как мир, которым человек окружил себя, совершенно вытеснил из его сознания мир богов, а рядом с природой, дарованной человеку богами, возникла как бы вторая, творимая человеком природа.. Этот рукотворный мир – плод творчества, к которому человек по замыслу тех же богов призван, чтобы стать свободным и, значит, творческим. Но материальную культуру человек создавал по законам пространства, и потому как созданный им мир, так и сам человек, занятый всё новыми сочетаниями вещей, которые в природе существуют раздельно, или вообще в ней не существуют, всё больше исчезают из поля зрения богов. Боги вполне могут сказать душе перед отправлением её к инкарнации на земле: «поди туда, не знаю куда»! Им недостаёт опыта, которому человек приобщён в мире пространства, и тут наступает очередь второй части задачи – «принеси то, не знаю что».

Прохождение человека через пространственный мир неотделимо от проблемы, считавшейся в IV культурной эпохе даже главной характеристикой человека – его смертности. Живя в теле, построенном из сил пространства, человек умирает, когда истекает положенный для тела срок. Человек проходит через смерть, потому что он вошёл в пространство, но явление смерти также неизвестно в мирах, в которых коренится человеческая душа. Этот опыт столь же непонятен богам, как и человеческое переживание пространственных отношений. «Все существа, – говорит Рудольф Штейнер, – которых мы знали как существ более высоких иерархий, отличаются тем, что они не знают смерти, что они не проходят через смерть». Там действует лишь закон превращения одного в другое, там не умирают, умереть можно только на земле. Существует лишь одно исключение из общего всем богам правила. «Из всех существ высших миров было лишь одно, которое должно было, – мы можем также сказать, хотело, – пройти через смерть. Это Христос. Для этого он должен был сойти на Землю… Он спустился из мира, где нет смерти, в мир смерти. Он прошёл через смерть, чтобы ожить внутри земного бытия, чтобы находиться в земном мире» [20.05.1913 GA 152 S.70-71].– Христос стал человеком, чтобы разделить с людьми их земной опыт, включая и причастность человека к смерти, но он воскрес после неё, чего с людьми обыкновенно ранее никогда не случалось, и тогда к человеческому опыту смерти он добавил опыт её преодоления, который он приобрёл и который он отныне делит с человеком. Как существо из мира богов он добавил к нему познание смерти, а как человек добавил к человеческому земному бытию возможность воскреснуть.

Голгофский опыт стал поворотным моментом в истории Христа. В нём мир богов сочетался с человеческим земным миром, а человек в земной жизни обрёл силу преобразить эту жизнь Всё это в возможности – положение остаётся открытым во всех отношениях, хотя Христос не отделяет себя от человечества на Земле тех пор. Он обещал: «Я с вами до конца земных времён». Как это положение будет раскрывается в жизни, он дал понять ученикам за Тайной вечерей, указав на хлеб и вино: «Сие есть плоть моя, сие есть кровь моя». Церковь вывела отсюда таинство причастия: Речь шла за Тайной вечерей о средствах питания в гораздо более широком смысле, которые человеку доставляет Земля. Христос на Голгофе соединился не только с человечеством, но и с Землёй, он сделал её своим телом, стал Духом Земли и через это хозяином всего, что на Земле произрастает. Он – податель пищи для человека «Если мы теперь будем по-настоящему изучать Землю, – так говорит Штейнер об этом, – то во всём, что на ней растёт и живёт, мы должны будем видеть члены Духа-Христа, даже в самом малом из того, что мы видим». 14.05.1909 GA 104a S.93].. В великолепных образах показывает это русская сказка: «не знаю что» накрывает стол забредшему к нему человеку, – она описывает «не знаю что» в качестве слуги.

Вообще, на положении слуг в мироздании находятся так называемые элементарные духи, – духи «земли», «воды», «воздуха», «огня». Это они со своей стороны пестуют растения и, значит, кормят человека. С этой стороны сказка и подводит нас к Христу, как она его видит. И это видение вполне объективное. С тех пор как Христос, пройдя через Распятие, Смерть и Воскресение, соединился с Землёй и стал Духом Земли, а Земля стала его телом, он вошёл в эфирное тело Земли и в сообщество действующих в нём элементарных служебных духов. Он живёт в эфирном/элементарном теле Земли и действует согласно его законам, то есть действует по законам элементарного мира, в определённом смысле уподобляясь его обитателям. Рудольф Штейнер обозначил его однажды в этом качестве: он стал, говорит Штейнер, «элементарным Духом Земли»[14.05.1909 GA 103a S.93]. Христос как космическое существо неизмеримо больше, конечно, всякого элементарного духа, но как в жертве Голгофы он умалился до человека, – чтобы быть с человеками, – так и после неё, когда он занял место в элементарном теле Земли, он умалился до элементарных духов, принял и их образ действий, но – став правителем мира стихий. Прекрасно показывают его в этом мире иконы типа «Спас в силах». Он изображён там посреди четырёх стихий, «сил», потому что он живёт и действует в эфирном теле Земли.

Почему, однако же, в сказке он не назван по имени? Назвать его так противоречило бы природе сказки. Сказка не знает этого имени не потому, что она не знает Христа, но потому, что она знает его иначе, чем на земле люди. Из своей области она описывает его в его действии, а не называет его. Она может описывать Христа с точки зрения, открывающейся из мира, в котором она сама, сказка, находится, из которого она рассказывает о том, что видит, и, в частности, с точки зрения обитателей миров, для которых Христос с некоторых пор – «не знаю что».

Духовный мир опустел с уходом Христа на Землю. Христос стал невидимым для обитателей миров, из которых он изошёл, не оттого лишь, что он вошёл в обитаемый людьми мир пространства. Ведь и человек видим для них, пока его руки не приходят в соприкосновение друг с другом, а его мысли не отвлекаются всё глубже в сочетание земных вещей для собственной пользы. Христос не был причастен к деятельности такого рода, исключая лишь плотницкое дело, которым Иисус был занят до вочеловечения в нём Христа. Христос стал невидим для высших миров с того момента, как он соединился со смертью, абсолютно в них неизвестной. Восстав же из смерти целым и невредимым, то есть сохранив духовную структуру физического своего тела, он с этим своим опытом не стал им понятнее, потому что в основе нового его опыта лежит опыт смерти. Между тем он остаётся для них центром притяжения, хотя и непонятным пока после Голгофы, – он ведь не выступает перед ними во всём своём былом космическом величии! Они нуждаются в восстановлении связи с ним, так как по прошлой своей жизни с ним духовных мирах знают, как он и для них важен. Они не могут постичь в полной мере тех коренных изменений, которые он как существо их мира претерпел, перейдя к жизни среди людей. Он стал для них поистине «не знаю что». Между тем сказка рисует своего «не знаю что» к тому же ещё слугой человека, в сказке Андрея-стрелка.

Христос совершил жертву Голгофы ради человека, но и человек получил теперь через это новую задачу. Человек может доставить богам свой опыт общения с Христом в пространстве, то есть опыт преодоления сил смерти изнутри души благодаря Христу. Человек может донести до обитателей верхних миров весть о воскресении Христа и больше того, – то, что он воспринял от Христа и чего недостаёт тем, кто вверху. Вот за чем посылали в этот мир Андрея-стрелка. В духовной науке об этой задаче человека говорится так:

«Если Христос обретёт обитель в земных человеческих душах, тогда сила Христа из земной ауры будет вновь излучаться назад в те миры, которые Христос покинул ради спасения земных людей, и весь Космос будет христианизован» [1.06.1914 GA 152 S.166]. – Можно было бы сказать: как странно, что Космос, из которого Христос пришёл, нуждается ещё в какой-то христианизации. – Он именно нуждается в ней, ибо Христос на Земле совершил такое дело, к которому до тех пор никто в Космосе не был причастен, и этодолжно быть теперь внесено в Космос снизу, с Земли. Человек, в котором Христос действует, может это сделать. В этом заключён, быть может, весь смысл поручения Андрею-стрелку принести в мир, из которого он послан на землю, «не знаю что».

Остаётся вопрос: почему «не знаю что» говорит Андрею-стрелку «меня нельзя видеть»? В том факте, что «не знаю что» невидим и для самого героя сказки, отражен момент, когда сказка складывалась. Все века после Голгофы Христос действовал, или, вернее, мог действовать, через подсознание человека, и лишь теперь, начиная с XX века он выходит оттуда. Его можно видеть странствующим среди людей в эфирном теле и видеть лицом к лицу – число свидетельств о таких встречах с ним растёт и ещё будет расти, – а отношения человека с Христом будут приобретать всё более личный характер.


В дополнение к сказанному:

Рассмотренному выше заданию, возложенному на героя, – по сюжету сказки важнейшему, оно отражёно и в самом названии сказки, – предшествует всё же немаловажный эпизод встречи его с Котом-баюном:

«Скоро сказка сказывается, не скоро дело делается – пришёл Андрей-стрелок в тридесятое царство. За три версты стал его одолевать сон. Надевает Андрей на голову три колпака железных, руку за руку закидывает, ногу за ногой волочит – идёт, а где и катком катится. Кое-как выдержал дремоту и очутился у высокого столба. Кот-баюн увидел Андрея, заворчал, заурчал да со столба прыг ему на голову – один колпак разбил и другой разбил, взялся было за третий. Тут Андрей-стрелок ухватил кота клещами, сволок наземь и давай охаживать прутьями…» и т.д. [Русские народные сказки в обработке А.Н. Толстого. Петрозаводск.1949. С.95-96.] С этой своей задачей герой справился успешно и Котом-баюном овладел.

Встреча эта предшествует в качестве самостоятельного эпизода главному содержанию сказки – повествованию о соединении человеческой души с уготованным ей земным телом и пробуждению в нём уже в земном бытии. Ясно, что встрече этой отведено место на пороге воплощения. Нападение Кота-баюна на голову Андрея-стрелка, предусмотрительно защищённую тремя железными колпаками, – ключевой момент всего этого эпизода. Почему именно голова является той частью человеческой организации, которая служит местом приложения сил враждебного человеку существа? Достаточно направить взгляд на утробное развитие человека, чтобы система образов, которую творит сказка, начала для нас проясняться: человеческий эмбрион в этот период своего развития представляет собой голову преимущественно, в то время как остальные органы, которым предстоит ещё развиться, существуют в качестве придатков к ней.. Голова – главный орган формирующегося тела в этом периоде, и самим этим очевидным фактом творящие человеческое тело силы говорят о её первостепенном значении и в предстоящей человеку земной жизни. В голове ведь сходятся восприятия окружающего человека на земле мира, благодаря ней человек пробуждается к сознанию самого себя и в конечном итоге может развернуть собственную духовную (мыслительную) жизнь в этом мире. – В такой момент, когда душа облекается в три свои земные оболочки, – в астральное, эфирное и физическое тела, – Кот-баюн, по сказке, напускает на героя тяжёлый сон. В канун земной инкарнации человека сказка видит включённые в этот процесс силы, которые намерены погрузить душу в сон и овладеть ею, что им удаётся отчасти. Отсюда видна двоякая задача сил, показанных в образе Кота-баюна, не случайно встающих на пути героя на важном этом этапе. Если бы им всё удалось, как хотелось бы им, и душа полностью погрузилась в сон, она впоследствии, по вхождении в тело, совершенно забыла бы о своей связи с миром, из которого вышла. Вместе с тем у неё не стало бы сил для пробуждения в новом для неё мире, правильной связи с организацией головы, – она продолжала бы спать в духе. Андрею-стрелку удалось отстоять брезжащее в нём сознание своей принадлежности к миру, из которого душа уходит в земной мир (предварительно отведя, кстати, Кота-баюна туда, где находится настоящее его место), но на одну треть: третий железный колпак всё же защитил его. Железо – металл инкарнации, и достойно удивления, с какой ясностью сказка проводит тут мысль, что отстоять себя при схождении в физические свои оболочки душа может именно посредством металла, из которого в мире, пограничном с земным, скован меч воителя Михаила, оберегающего святыню человеческого мышления, опору человеческой свободы в земной жизни!


Продолжение следует



Дата публикации: 19.09.2017,   Прочитано: 1089 раз
· Главная · О Рудольфе Штейнере · Содержание GA · Русский архив GA · Каталог авторов · Anthropos · Глоссарий ·

Рейтинг SunHome.ru       Рейтинг@Mail.ru Вопросы по содержанию сайта (Fragen, Anregungen, Spenden an)
         Яндекс.Метрика
Открытие страницы: 0.04 секунды